АДАСИНСКИЙ: Кетцаль - это деньги в Гватемале, монетки так называются. Вообще, кетцаль -  это маленькая птичка (сантиметров 20)  с огромным (метра полтора) цветным хвостом.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Не видел, потому что из-за хвостика  птичек убивали постоянно, чтобы украшать себя ее перьями. Эта птичка умерла  якобы из-за  красоты  своего хвостика. Поэтому  и тема  нашего спектакля  - смерть за красоту. Это одна из метафор. Но если взять  легенду мексиканскую  про пернатого змея, то мы очень далеки от  нее, как и от Мексики. Может быть, какой-то человек продвинутый найдет какие-нибудь связи между  мусорными мешками и  цветной птичкой кетцаль. Посмотрим,  от нас это уже не зависит.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Наверное, вид у спектакля будет такой же. Потому что есть мы, есть наши тела, есть кости, мышцы, наше мясо, есть наша энергия. Но какие-то тонкости, какие-то подводные  штучки  - в звуке, в цвете, в наших отношениях,  каких-то энергетических линиях, -  возможно, будут другие.  Мы не хотим ничего повторять. Дэниел Уильямс написал вчера еще  один фрагмент,  который, возможно, заменит в спектакле какой-нибудь другой. Но  скорее всего мы  этого даже  не заметим. Мы полностью  доверяем Дэниелу, как и всем нашим партнерам.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Но мы дикие.  Очень много времени  было потрачено на  животную пластику, на инстинкты, на  структуру, на примитивные движения, перестройку тела, что  все изменения довольно опасны для нас.  В этом наша проблема или большое счастье. Я удивляюсь, как тело выручает. Иногда идешь по улице, поскользнешься на льду, тут же выравниваешься. Тело выручает,  а потом такой холодок между лопаток, маленькая линия смерти по позвоночнику  бежит.

 

-         У нас так получается, что  за новации  отвечают какие-то конкретные театральные деятели. Проходят годы, но все равно остается  этот замечательный питерский андеграунд, инженерный театр «АХЕ», петербургский  театр «Дерево», который  Европой и всем  миром открыт уже лет 15, а то и больше, тому назад. А у нас никакой другой новации все никак не появляется. Для вас это проблема или нет, что вы продолжаете отвечать за театральную новацию, никак не можете стать консерватором .

 

АДАСИНСКИЙ: Сесть на стул, лечь на диван, гонять  по сценам молодых артистов, артисточек, руководить постановочками.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Нет, у нас рок-н-ролльная компания, у нас номера  возникают, идеи возникают, спектакль как совершенное сознание. Нет ни чьих-то пьес, ни сценария, ни плана завтрашней премьеры.  А, вообще, это проблема. Через год  уже не такие эластичные мышцы или ноги будут. В конце концов, кто-то должен продолжать это дело, учиться, работать и двигаться дальше. У меня студенты есть во всем мире, около  400 человек.  Они работают, занимаются, двигаются,  создают свои компании, группы приезжают ко мне.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Видимо, такой у нас шуточный плакат. Два месяца в году  мы бываем в Дрездене, в паузах между гастрольными поездками.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Не буду  себя хвалить. Но мы не относимся ни к какой форме ни танца, ни театра. Группа «Дерево» -  это группа «Дерево». Да, мы  занимаемся балетом, знаем  «модерн дэнс», фламенко, танго,  мы очень много танцевали техник, но мы все не используем. Мы используем только тот материал, который  необходим для  конкретного номера или  спектакля.

 

 

АДАСИНСКИЙ: И многие другие. Видимо, только такие компании должны жить, чтобы построить свой язык и свой стиль.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Есть такие возможности. У нас есть  замечательный  театр, своя студия, куча помещений в Германии, естественно, квартиры. Но принцип коммуны  и принцип этой секты не исчез. У нас есть общий рисовый ленч, у нас  есть утренние обязательные занятия с 10 до 12, у нас  есть вечерние репетиции, у нас  есть время на уборку, на костюмы и реквизит. Вся структура осталась та же самая. То есть это монастырская форма существования, где главная задача  - оторваться как можно дальше от реальности, чтобы потом на сцену очень органично и легко принести другой мир, который мы в себе развиваем. Потому что, если мы пропитаемся тем, что происходит вокруг нас, значит, мы  это на сцену и принесем. А  зачем это людям смотреть на сцене, какой смысл?

 

 

АДАСИНСКИЙ: Да, ни газет, ни телевидения, ни радио.  Мы от этого хуже  не стали, идеи  наши стали  только богаче. Это нетрудно сделать каждому человеку. Поначалу, конечно,  тяжело, но потом все  становится легче. Ведь нас грузят, не спрашивая, такой туфтой: из окон, из рекламы, из этого ящика. Никто ведь не спрашивает, хотите вы или нет. В магазине  музыка, в троллейбусе музыка, где-то еще,  все это в уши, в глаза, в ноздри.

 

 

АДАСИНСКИЙ: Я дал себе год, 8 месяцев жизни отпустил, чтобы пробить все в Питере, получить там площадку, сделать там либо филиал, либо центр, скажем, а филиал в Дрездене. Но пока у нас  там сидят на стульях вот эти дурачки и клоуны, которые занимаются как бы культурой, ничего  нереально сделать. Они некомпетентны, они глупенькие, они много пьют, они хотят денег. И пока это не изменится, я бессилен что-то сделать. Например, я получаю место какое-то, через два дня приходит человек и перекупает все, потому что таких денег у меня  никогда не будет. И что бы ни писала  Матвиенко, или Тарасов, или кто еще, ничего не случится.

 

-         Неужели чиновники в бывшей ГДР отличаются от московских? Чиновники все равно везде одинаковые.

 

АДАСИНСКИЙ: Как день и ночь,  в Германии чиновник делает свою работу, получает больше, чем я, но он делает свою работу.   Ему не нужны взятки. Он говорит: «Кто вы такие? Вы русский театр? Почему мы должны русскому театру давать какие-то деньги, субсидии, помещения? Вы что такие крутые?» Я говорю, да, мы крутые, мы круче ваших, немецких, в Дрездене на порядок. – Докажите! Я побледнел. Мы принесли ему пять пачек, пять томов прессы про группу «Дерево» на всех языках.  Этот чиновник знает три языка, он месяц все читал и сказал: «Хорошо, вы действительно крутая компания, у вас будет и вид на жительство, и деньги, и документы - все».  Так это было. Это отношение к работе.

 

-         Вам не страшно, что в какой-то момент скажут, что «Дерево» повторяется, что это уже не новация?

 

АДАСИНСКИЙ: Я попал в ту ситуацию, когда меня кем-то уже называют.  То есть я   с самого начала на ваш вопрос могу ответить либо в шутку, либо грубо, либо искренне.

 

-         Грубо не надо, все остальное пойдет.     

 

АДАСИНСКИЙ: Я даже не понимаю слова «новация», ни принципа соревнования, фестивалей, жюри. Я вообще не понимаю, зачем это делается.

 

-         То есть вам просто приятно приехать в Москву?

 

АДАСИНСКИЙ:  Мы хотим просто выступить и все. А то, что нас повесили на какую-то елку, что нас должны с кем-то сравнивать, с нашими друзьями из «АХЕ» - это бред собачий.   Кому это нужно? Что, я потеряю Макса как друга, если у него на лбу будет эта «Маска»? А у меня она будет на заднице? Какая разница? Но раз такой статус необходим и без этого не получить все остальное, пусть будет так. Какие проблемы? Главное – хорошо выступать, чтобы публика что-то получила, чтобы у нас было какое-то общее дыхание на сцене.

 

-         А что должна получить публика?