ТОЛСТАЯ: Я с удовольствием представляю нашего гостя  - Дмитрий Крымов. Здравствуйте.

 

КРЫМОВ: Здравствуйте.

 

ТОЛСТАЯ:  Вы знаете, я, как человек интересующийся театром, уже  хорошо знаю ваше имя и давно, и мы пригласили вас, потому что, я не знаю, как на всем пространстве нашей страны вы известны, но нам хотелось бы познакомить наших слушателей с таким замечательным  человеком, как  вы. Поэтому, уж простите,  откровенно так заявлю тему нашего разговора, поэтому будем говорить о вашем театре, о том, как он появился, о том, что вы делаете, потому что это, то, что вы  делаете, явление удивительное, по-моему.

 

КРЫМОВ: Можно я ничего не буду отвечать, просто слушать.

 

ТОЛСТАЯ: Наоборот, мне хочется, чтобы вы рассказали. Потому что я, предваряя нашу беседу в начале нашего эфира, сказала, что вы художник, что вы художник театральный, не только  театральный, но по образованию и по многим работам театральный художник. И что вы, насколько я знаю, а вы опровергаете или нет, что вы стали преподавать  сценографам, молодым театральным художникам, после чего из этих художников родился театр. И вы делаете спектакли, которые я тоже с большим удовольствием видела, в которых играют не артисты, а художники.

 

КРЫМОВ: У нас артисты тоже играют, теперь сборная солянка такая. Теперь компания состоит из художников и артистов. Вот теперь так.

 

ТОЛСТАЯ: Как это все получилось и появилось откуда, вообще? Потому что художник обычно так, он сделал свою работу, и все, и до свидания. До премьеры немножечко как-то побыл.

 

КРЫМОВ: Меня это начало очень злить, то, что вы говорите, это, действительно, так. Художник  делает декорацию, как-то участвует в замысле, так или сяк. Но потом он остается на берегу, что называется, и корабль уходит в плавание без него. И он не знает, что  там делается, вообще. Не знаю, он ставит свет, но истинных нервических токов, которые происходят на сцене, он не знает. Я это по себе помню. Хотя очень был доволен своей профессией, я лет 15 был  театральным художником, сделал очень много спектаклей с разными режиссерами. Когда поставил один, как режиссер,  так меня мой друг Валера Гаркалин подбил на такую авантюру, мне ужасно понравилось, вот именно таким словом я бы и сказал. Просто ужасно понравилась эта работа.

 

ТОЛСТАЯ: Вы поставили спектакль с артистами?

 

КРЫМОВ: С нормальными артистами в нормальном театре, там ничего подобного не было, то, что сейчас есть. Но просто мне ужасно понравилось, что можно, ну, это другие нервы совершенно, это просто прекрасно. Я не знаю, я влюбился в это.

 

ФАДЕЕВ: А вы не сталкивались с таким мнением, как, помните, в фильме «Я шагаю по Москве», много раз мной цитируемый Басов гениальный, когда играет: сейчас все писатели. Сейчас все режиссеры теперь.

 

КРЫМОВ: Да, поэтому я не режиссер, я абсолютно стесняюсь называть себя так, и, когда можно, исправляю в программках и везде. Поставить может любой человек, художник тоже может поставить.

 

ФАДЕЕВ: Но, с другой стороны, почему? Вы же режиссируете, я просто со слов Феклы. Она пришла с такими глазами.

 

КРЫМОВ: Ну, режиссировать и быть режиссером - это разные вещи. Поэтому, режиссер, я испытываю пиетет к этой профессии, потому что мой папа был режиссер. И, вообще, этому надо учиться, не знаю, там сквозное действие, сверхзадачи, я этого почти не знаю, даже не хочу знать. Как это ни странно, не хочу знать. Мне интересно без этого.

 

ТОЛСТАЯ: Если уж вы заговорили, то,  наверное, люди, знающие театр, понимают, что вы говорите о вашем  отце, знаменитом режиссере Анатолии Эфросе. А вот почему вы не хотите знать того, что?

 

КРЫМОВ: Я боюсь сбить этот интерес, который у меня возник. Он совершенно появился не от того, что я хотела по правилам что-то делать. Я, вообще, много в жизни сделал по правилам, когда я занимался сценографией, я был послушный, наверное, хороший или относительно хороший ученик хороших учителей. А потом я занимался живописью. И, как я сейчас понимаю, тоже, я влюблялся каждый раз в эти профессии и долго очень любил. И сейчас тоже. Но любовь, она проходит, к сожалению, или к счастью. Возникает другая. Я сейчас не хочу быть вот таким как бы от корней что-то делать, почитал Станиславского, поучился и понял, как надо что-то делать. Мы начали, что называется, от балды, и до сих пор в шутку это делаем. Когда я понимаю, что это слишком серьезно, а театр затягивает, ты начинаешь где-то к 5 часам, находясь в театре, нервничать. Я думаю - стоп, стоп, это не надо, сделай все, чтобы избежать этого, потому что они тебя затягивают в машину. Будь вне этого.

 

ФАДЕЕВ: Тоже процитирую только уже не Басова, а Евстигнеева, «что это за дела, когда актер целый день болтается в театре».

 

КРЫМОВ: Иногда это нужно. Действительно, так. Иногда и болтаться нужно, хотя это тоже грех, потому что это такое времяпрепровождение, которое дает иллюзию деятельности на самом деле. Когда приходишь домой из мастерской, даже написав плохую картину, или только начал писать что-то, или один штрих провел, этот штрих там есть. А приходишь после театра домой и часто просто ничего нет.

 

ФАДЕЕВ: Знаете, я всегда с подозрением относился к людям, которые говорят: ой, вы знаете, было такое время, мы там ночевали, мы в театре, мы там оставались.

 

КРЫМОВ: Это, знаете, это наркотик, это затягивает, даже не надо смеяться, это разновидность болезни.

 

ФАДЕЕВ: Люди как-то культивируют в себе. А хорошо ли это, я думаю?

 

КРЫМОВ: Ну, как, наркотики - это хорошо или плохо? Ну, плохо, конечно. Тем не менее, это же какую-то дает иллюзию другой жизни, я так думаю.